Хроники Снов

  Друзья, это моя первая запись здесь, она очень важна для меня, поэтому прошу, наберитесь терпения.
  Дело в том, что я пытаюсь найти потомков некого Henry Feissler (различные произношения), который плыл на корабле Капитан Эберкромби со своей женой и сыном Генри младшим из Германии/Швейцарии в 1744 году. Корабль захватили испанцы, а пассажиры были отправлены в Гавану примерно на два года. После освобождения семья прибыла в поселок Конгари, где четвертого февраля 1746 года Генри подал заявление выделить землю в поселке Сэйкс-Гота. 13 апреля 1748 года ему выделили 150 акров. В последний раз он объявился как Henry Fizler в 1800 году и больше не появлялся. Следующий Генри (Генри младший?) был отмечен вместе со своей женой Наоми в 1810 году.
  По переписи 1790 года в округе Орэнджбург(южная часть) на Henry Fiezler указывает один мужчина старше 16 и шесть женщин. Судя по всему, он был "удочерён", а это осложняет поиск женщин, известных сейчас под брачными именами. Моя прапрабабушка, Barbara Feasler примерно 1787 года рождения, была одной из дочерей, которая вышла замуж за Льюи Джорджа около 1815 года и жила в округе Барнвилл. Семья переехала в деревню Иарли, штат Джорджия, примерно в 1851 году, где они жили и скончались.
  Буду признателен любой помощи.

  Джеки Миллер-Хьюстон, Техас


  Оригинал письма отсюда
  О том, как меня нашло словечко Feesler, можно почитать здесь.

  А что вы знаете о Генри Фислере? Отмечайтесь.

  Давайте же! Давайте говорить. Достало всё или, отнюдь, наоборот, не доставало и не может. И все пропали, затаились. Молчанье золото - конечно, непременно - но для чего, к чему нам эти побрякушки - так, томно поблестят и с глаз долой. И где же, где живое то общенье, что развевает страхи, голод и остальную мерзость, хоть по вечерам. Здесь так сверкает, льет, шумит... ну, нет, давайте же не о погоде. Что нового? Кто президентом стал? Какой сорт кофе сейчас в моде? Давно не приходило что-то вдохновенье, за ним тогда пойдемте хоть пешком. Сейчас, сейчас. Кто здесь до сих пор жив и молод?

  Сейчас начнем. А пока ищу ручку с бумагой, расскажите, для чего нужны эти скругления на ваших(на их) фотографиях? Я о тех случаях, когда глаза на гармонию с формами в кадре уже не получается отвести.

  – Что-то мы близко к центру и этим площадям находимся.
  – И как-то подозрительно близко!

  Ну вот, и что они разорались? Я сначала подумал, что Зенит опять всех победил. Но, нет, вспомнил. Сегодня же Алые Паруса, все танцуют. Заодно пьют, орут и гадят, в меру возможностей, конечно. Но это всё равно забавно: стоять на подоконнике, смотреть вниз, как бродят компании, вспоминать, как у самих было, а как - нет. Ностальгия, чтоб её, пусть не во всех местах приятная, но куда ж теперь денешься. Вот и расскажите, кто как домой приходил с выпускного, давно ли это было, и сильно ли с тех пор поумнели. Посмеемся что ли.

  Но, главное, небо - вы видели? - небо! Опять разогнали все тучи. Иначе детям кораблики не посмотреть, ах.

  Пока делать нечего(ну, диплом через несколько дней, отчеты, долги это всё так, для виду) решил вспомнить один фокус. Точнее, просто эффектную штуковину. Как-то баловался этим несколько лет назад, скучая за чашкой чая на кухне. Не помню, где увидел снова, но там по этому поводу целую легенду привели. Дескать, называется это Колумбовым яйцом и призвано оно, это яйцо, будоражить умы. Задача - поставить вертикально куриное яйцо. В легенде было про неожиданно простое решение, когда вместо того, чтобы биться с равновесием, аккуратно разбивают скорлупу с одного конца. Всё, разум умывает руки, в условии-то не сказано... В общем, прекрасная возможность стращать недалеких менеджеров на тренингах и прочая чепуха. Но нам-то так неинтересно. Яйцо можно поставить и без ухищрений. Как говорит Википедия, "Надо просто перестать рассуждать и сделать это". Хорошо замечено, к слову. Ну вот я и сделал. Руки не дрожат, по полу там не ходим и дверью в подъезде не хлопаем. Вареные ставятся проще, но с сырым занятнее.

  Пользы, правда, никакой - ну, постоит оно - всё равно потом в салат. Но можно отвлечься, сосредоточиться и посмотреть на свою безмятежность. Поиграйтесь, может у кого выйдет. А я даже слово вспомнил. Прокрастинация.

  А кто-нибудь не спал в начале шестого сегодня? Какой в городе был туман, с ума сойти! Мне, кажется, пора завязывать со случайными мыслями, начинающимися "а было бы неплохо..." Зато, гулять по такой погоде одно удовольствие. Но с туманами у нас редко.

  Чайки раскричались, не видят ничего. Вон там, где-то на фоне домов должен быть(предположительно) Исаакий. Но, нет его, я даже кран вдвое ближе еле замечаю.
( картинки... )

  Самое интересное, как всегда, просыпаете ночью. А я днем, не спорю. Ну, всё, считайте, наигрался. Теперь солнышко и... чего ещё там не хватало всем?

  А что нас, собственно, ограничивает? Правильно, ничего. Только вздорные балбесы вроде меня такое откровение получают редко, раз в год, считай на день рождения или новый год какой, и то не факт. Но всегда по влюбленности, сумасшедшей, как ей и полагается. Оно ведь как - пока хорошенько с ума не сойдешь относительно своего обычного, примитивного, состояния - никаких тебе новых, неизведанных и так манящих горизонтов. И только тогда тебе, со своей собственной легкой руки, хоть игра в покорение Москвы, хоть Сидней с пирожками и джемом. Даже на Марс пустят, и в другие миры, а если не так, то и разрешения спрашивать не станешь - пробьешь все стены головой, делов-то.
  Но то по влюбленности, в которой мы себя и без того ограничиваем. Почему - тот ещё вопрос, но это другая история. Так вот. А у толковых, где-то заранее, как кажется, всему научившихся, людей такие вещи и без сумасшествия вовсе в порядке вещей. Границы обуздали, двигают куда вздумается. Я вот книжку пока читаю, что-то понимаю более-менее, но даже с моими способностями впитывать ценную информацию, всё выветривается за пару дней. Может, у нас здесь есть такие личности? Я, конечно, знаю некоторых в лицо, но не идти же выпрашивать корпоративные секреты. Или это к психиатру проще, я не знаю? А, может, сразу в горный лагерь, экспедицию и баскетбольную команду, для поднятия духа? Ну вот, как всегда.

  Понимаешь, просто у них в душе перестала играть скрипка. Если и играла когда-нибудь, не могу быть уверен.

  Ну что, детки, вот вам и дождик. Мы здесь не особо старались, но получилось вроде неплохо - лучше, чем ничего. Как говорится, получите-расспишитесь. И без нытья, договорились?
  Впрочем, ладно, к черту эти метеорологические сентенции. Наше общее настроение не должно зависеть от таких мелочей. Так что, гармония и покой. Привет!

  Вот скажите, где на планете в это время зима? Ну, кроме Антарктиды, там больно круто с этим. Хотя, над приглашением в экспедицию всё-таки подумаю. А то здесь уж больно худо. И, говорят, только начало. Никакого желания высовываться из дома. Только ночью неплохо ещё, да. Из хорошего: местами всё-таки пахнет сирень. Или черёмуха, по-разному. В метро летает воробей. Придумать что ли себе хороший знак по такому поводу? В любом случае, надеюсь, он выбрался, под землей птицам нечего делать. Написать о чем-то важном хотел. Забыл, о чем. Девушки вот в магазине спорят, чему лучше завтра быть: дождю или продолжаться жаре. Искренне поддерживаю ту, что за дождь. Давайте, что ли поколдуем вместе?

  Скажите, москвичи(здесь ведь есть такие, правда?), кто-нибудь из вас желает увидить моё существо в ближайщие выходные в столице? Ну, чисто теоретически хотя бы. Мне интересно.

  Не удержался. Таких кусочков, по сути, достаточно в книгах, что мне доводится читать. Но тут – прямо-таки всё то ощущение и мировоззрение, что меня настигает последнее время и – в словах выражено. Удивительно. Очередной раз ругаю себя за цитаты, ну, впрочем, что поделаешь.

  – Ещё бы! Мы все как-то вдруг синхронно уяснили, что следует прикидываться умненькими, ироничными, расчетливыми, хладнокровными тварюшками. Но ведь... Мы не совсем такие?
  – Мы совсем не такие, ясен пень. Мы – нежные, сентиментальные, чувствительные, недолговечные комочки органики. Мы – страшно сказать! – добрые и хорошие. Признаваться в этом чрезвычайно, неописуемо стыдно. Поэтому мы стараемся не выдать себя даже в мелочах. А совершив оплошность, сгораем со стыда, отворачиваемся к стене, губы – в кровь, зубы – в крошку. Непереносимо!

  Макс Фрай (C)

  Знаете, чем прекрасен сегодняшний день? Нет, я не про даты вовсе, с почтением оставляю эти разговоры. Просто сегодня наконец запахли липы. А без этого никакой весны и, уж тем более, лета. Они странно как-то в этом году - чешуйки сбросили, зацвели даже. А аромата нет. И, толи теплый ветер сегодня, толи просто у растительности в центре какой-то свой метаболизм, не знаю. В общем, сезон открыт, подтверждаю. Только теперь днем меня всё меньше тянет туда.

  Вымыл окно. И вот, получается, женщины могут быть совсем необязательны, в таких вещах, по крайней мере. Мальчики тоже, впрочем, но это не важно. Просто, вполне естественно выходит: если ты никому не нужен, замизантропничать лукаво и самому чихать на всех. Хотя, нет. Просто окно вымыл. А мир, оказывается, может быть красочным и с этой стороны стекла. Это всё - только как посмотреть. И, смешно, вы же понимаете.

  Сорок минут сна. В промежуточных, между тем и этим, состояниях.

  Мы поднимались на второй этаж. С кем именно, я так и не понял. Это небольшое помещение было похоже на бесхозную уже преподавательскую или кабинет директора фирмы, не знаю. По центру стояли светлые столы, а вдоль стен, на высоте вытянутой руки, по периметру были подвешены полки. Мы для чего-то каждый раз устанавливали под потолок камеру, или это был проектор. Этим всегда занимался он, второй, встав на стол, что-то там подолгу прикручивая, а я стоял внизу и наблюдал за процессом. Однако, в какой-то день я понял, что всё поменялось. У него уже не оставалось никаких шансов, и я чувствовал, точно знал это. Потому, всё ещё оставаясь в ладах с тем миром, камеру пришлось устанавливать мне. У него, кажется, уже не было ни сил, ни, в принципе, возможности что-то здесь изменить. Стоя на столе, я обернулся и увидел то, что обычно снимает эта камера(для чего, интересно?). Эта комната, наши силуэты, освещенные лампами дневного света, к которому примешивался синеватый, сумеречный свет из-за окна. Тогда начинался дождь, и уже после я ещё долго смотрел куда-то вдоль дороги и пустырей, в ту сторону, куда, как мне казалось, он исчез. Это было жутко, непонятно и - совершенно ясно - безысходно. Но самое страшное, гнетущее - я осознал, что теперь той же участи не миновать и мне - я исчезну, навсегда исчезну из этого мира. Как скоро - всего лишь вопрос времени, коего оставалось всё меньше.
  Я пришел домой или просто спустился на первый этаж - здесь никогда не знаешь точно. Ты вернулась откуда-то на минуту, расправила постель, оставила вещи и пошла на улицу. Я стоял у окна и понимал, что нужно всё сказать тебе, пока ещё не поздно, но силы уже покидали. Сгущались сумерки, снова пошел дождь. К дому подъехала машина, из неё, аккуратно переступая лужи, вышла молодая женщина с двумя сыновьями, сразу начавшими носиться по двору. Дождь усилился, и мама тревожно поторапливала детей домой. Ты, наверное, тем временем пряталась под каким-нибудь навесом и, слегка промокнув, курила. А я понимал, что ничего не успел сказать и, растворяясь, терял - не просто тот мир, черт с ним, - тебя. В последние секунды в голове звучала музыка и, не переставая, фраза из трех слов, та самая. Но было поздно.

  Открылась дверь, по скрипучему паркету застучали каблуки. Я открыл глаза и, чуть подняв голову, увидел за окном чистое, совершенно легкое небо, это показалось удивительным. Теперь хожу чуть слышно, совершаю неловкие движения, не понимая до конца, проснулся ли. Редкое, такое не забывается. Такое просто нельзя забывать. Но каждое движение, каждое мельчайшее событие здесь постепенно стирает только что вполне осязаемые детали.

  Сижу в любимой кофейне, той, что на Кирочной, наслажаюсь музыкой, названий которой как всегда не узнать. Забиты все столики, компании непрерывно гудят о своем, в общем, обычная обстановка для этого времени. А я пытаюсь различить кленовый сироп в своем кофе и жду, когда наконец откроют летний сезон, чтобы можно было сидеть на улице, пусть и за металлическим столиком - всяко лучше, чем в духоте. Пытаюсь думать. О том, например, как глупо спешить на эти очередные назначенные встречи с разными, приятными вроде, людьми, ценя и желая видеть при том всего одного. Да и знаю еще заранее, что опоздаю, на сколько бы не назначалось. Или, вот еще. Это ведь как получается, чтобы чего-то, ну, хоть чего-нибудь добиться в этой жизни, мне придется отказаться не только от всего, от чего успел, - в принципе от всего, от вкусов и взглядов, от этой прекрасной романтики и мировоззрения. А иначе как - все серьезные люди думают только о деле, погружены в него, и кофе пьют исключительно в перерывах. Или, нет, может, бывают исключения, а? Пока пишу всё это, а на телефоне получается куда медленней, посетители постепенно меняются. Думал, мне срочно понадобится узнать, что означает кольцо на правой руке. Но поздно уже, успел только историю подсмотреть. А в соседнем зале сидит настоящая писательница. С задумчивым лицом, тетрадкой в руках и, вероятно, витающими вокруг историями. Кофе с коньяком оказался чем-то вразумительней. Кстати вспомнилось - человек с татуировкой в любом случае плохой. Такое вот предубеждение, и вроде работает, пока в него веришь. Разные люди, в общем, и каждый, так странно, из своих слов заранее безоговорочно прав, яростно ли доказывая свои убеждения и презрительно ухмыляясь в конце, или кокетливо оглядываясь и заливисто смеясь. Не хочу к ним, но, говорят, придется. Придется ли? По крайней мере, в привычном мировоззрении, так считается, дескать нужно крутиться среди них. Добиваться. Чего только?

  Не люблю тесты. Ну, те, что, по ответам на несколько вопросов, составляют о вас какой-либо портрет. Дело это бесполезное, а для тех, кто верит результатам, может, и вредное. Та же астрология, расплывчатые тексты, ничего серьезного, в общем. Но тут, в передышке между разнообразным навалившимся, решил пройти один попавшийся на глаза экземпляр. Что-то про мировоззрения говорили, вот мне и стало интересно. И ведь как убедительно сообщают результаты, дескать, в любом случае ты молодец. Смеюсь. Там, под катом, мой результат. Орфографию с пунктуацией править не стал, для пущего эффекту.

( ... )

  "Я вам столько всего расскажу" - скорее дежурная, с пылу, с жару, на эмоциях и под впечатлением произносимая фраза, ни к чему конкретному, впрочем, не обязующая рассказчика. Такая прелюдия перед несвершившимся, перед тем, чему и так заранее не суждено было свершиться. Просто, дескать, будьте в курсе - много всего произошло, я в восторге. Или просто произошло, но поговорим, как всегда, о старом. Ну, по крайней мере, мне так кажется. Так что не стану сам.

  Ну вот. Никто не пишет, не звонит, рукой своей не ворошит. (Здесь, в скобках, я должен заранее попросить прощения у двух людей, чьими вещами позволяю себе пользоваться в этом, с позволения сказать, письме. Во-первых, Саша. Извините, что использую ваши фразы, ваши живые, удивительные фразы, подстраивая или нет их под свой контекст. Я, видимо, делаю это уже не первый и, точнее, даже не второй раз. Просто, порой, какие-то слова решительно отказываются находиться, и заместо них сами собой приходят какие-то другие, но уже цитирующие. Это происходит помимо меня и мне, признаться, совершенно неловко. Здесь можно было бы обратиться ещё к французскому писателю, блистательному сочинителю сентиментальных детективов, но это, я уверен, затянулось бы. Во-вторых, снова Саша, только не тот, к кому я успел обратиться во-первых, а другой, который, в отличии о меня, не имеет даже малейшего представления обо всем этом, моем, в том числе, существовании. Саша Соколов, чья книга не так давно сорвалась для меня с бумаги так же, как обычно что-то срывается с уст. Здесь я прошу прощения за возможность открыть вот так, посреди неведомо чего, скобку и уточнить свои побуждения на полстраницы. Но это всё очень похоже на письмо к Леонадро о своем домашнем задании, потому что в итоге Леонардо не то что бы не прочтет его, это письмо, - я даже не уверен, умеет ли он читать на нашем языке - он, в принципе, уже давно умер и ему, стоит полагать, и так всё равно. В общем, одно сплошное оправдание. Здесь я закрою скобки и постараюсь продолжить) И при том ни на какую любовь даже расчета нет, ну, что поделаешь, не про меня. И всё же, так странно, нелепо получается, что для мимолетной, какой-нибудь двухчасовой встречи с приятным душе человеком, среди городского шума и куда-то успевающих, приходится подолгу выстраивать какие-то планы, сверяться с расписанием поездов или ждать троллейбус, показывать кондутору билет, потом отдавать несколько сотен или тысяч за дежурное наличие чего-нибудь на столе, в итоге всё равно не наговариваясь и не насматриваясь. Странно это. И мы, наверное, зря разучились просто так ходить в гости и писать письма на бумаге.

  А ещё, я думаю, этот текст уже добрался до той роковой отметки, когда его, только лишь завидев со стороны, каждого проходящего мимо посетит непроизнесенное желание пролистать дальше, не говоря уже, прескорбно, об отсутствии интереса здесь что-нибудь расшифровать, и потому, я, как полагается, отныне волен нести всякую чушь, хотя, этого мне никто не запрещает и в будние. Но, нет, всё-таки не стану, изо всех сил стараюсь не стать, не начать нести, т.е.

  И вот так, случайно заснув в музыкой с голове, с редкой музыкой, что заставляет обрывками вспоминать старые сновидения, вдруг просыпаешься, открываешь глаза и понимаешь, что потерял весь этот дурацкий смысл, который по началу, впрочем, вселял надежды и придавал сил дальше перемещать свои конечности. Даже, теряя границу реальности, неуёмно посещают какие-то важные идеи, которые, как и смысл, ни в коем случае нельзя забыть. И нате, пожалуйста. Хорошо хоть здесь пока никто не тревожит это утреннюю, почти утробную, тишину своим громогласным, вовсеуслышанье присутствием и сухим перемещением. Но это только пока.

  – А почему дюжина?
  Отрывается, смотрит на меня секунду с недоумением. И, просияв, сообщает.
  – Дюжина потому, что дюжая. Делится сразу на несколько чисел: 2, 3, 4, 6... Очень удобно. Особенно это пригождалось в те забытые времена, когда всего было понемногу, даже самих людей. Ресурсы мест, где они селились, - не говоря уж о всей планете и, тем более, о предпринимательском взгляде на соседние - не были разработаты. Вот соберешь, скажем, дюжину приличных таких, здоровых белых грибов и всегда можешь поровну поделить в небольшой компании. А кто-нибудь кувшинов напечет, не зная заранее, кому подарить. Потом придумает себе нескольких приятелей... Или, стой, что там у нас пекут, пироги?
  – Ты это сам придумал, про ископаемые времена?
  – Ну да, тебе же именно такой ответ и требовался, вот я сходу и сочинил. Хотя, самому что-то не очень нравится. Там на самом деле про моряков говорят, про латынь...
  – Моряки это прекрасно, но дюжая дюжина мне тоже нравится. - потягиваюсь мечтательно.
  – Лучше дюжины только пять тысяч сорок - делится на всё от одного до десяти, ну и на 12, кстати, тоже. Но это слишком много и выговаривать долго. Зато, если ты собрал 5040 грибов... Кстати, что там у нас с едой?
  – Возьми и приготовь, в качестве исключения хотя бы. Мне еда не нужна, ты знаешь.
  – Знаю. Но, если я и дальше останусь голодным, буду тебя донимать... - умолкает на минуту и с расстановкой, словно случаяно перейдя от внутреннего монолога, добавляет вслух - Пять тысяч сорок. Надо слово какое-нибудь придумать.

  Оба встаем, мечтательно потягиваемся и, снисходительно переглядываясь, выходим куда-то за дверь. Может и придумается что.

  По большому счету, "культовый писатель" должен бы изменять жизнь человечью, а не список тем ликеро-водочных бесед в субботу вечером. А так не бывает.

Ну, почти не...

  Макс Фрай (C)

  Вот когда вырасту большой и мудрый, порастеряю сентиментальность, тогда и буду писать что-нибудь серьезное и настоящее, трепещущее. А пока можно.

  У нас был свой дом. Точнее сказать, был он не у нас, мы просто туда приходили. На одной из улиц моих любимых городов, ещё в те времена, когда путешествовать по миру было легко и, главное, в удовольствие. Тогда, толи вся Европа стала окном в Петербург, толи я плохо подготовился с метафорой. Это было самое прекрасное место, куда можно приходить, приезжать, возвращаться. Да, впрочем, почему было? Дом и сейчас есть, только не у нас, как, впрочем, ни у кого другого - хозяев там, кажется, не было отродясь, даже если стоять перед мемориальной табличкой и внимать всему, что на ней написано - не очень-то верится. В конце концов, то двадцатый век, самое начало, а мы здесь и сейчас, живые и осязаемые, хотя это не мешает тем же образом исчезнуть и забыться.
( Двухэтажный, из кирпича песочного цвета... )

  Не люблю лук. Стоит съесть совсем немного, в каком-нибудь салате, и ходишь весь день с этим послевкусием. Ещё, говорят, пахнет после него не хорошо, но я не проверял.

  Это я тут протестую против всей мировой неискренности, если что.

( ... )

  Это пятая зона, стоимость билета тридцать пять копеек, поезд идет час двадцать, северная ветка, ветка акации или, скажем, сирени, цветет белыми цветами, пахнет креозотом, пылью тамбура, куревом, маячит вдоль полосы отчуждения, вечером на цыпочках возвращается в сад и вслушивается в движение электрических поездов, вздрагивает от шорохов, потом цветы закрываются и спят, уступая настояниям заботливой птицы по имени Найтингейл; ветка спит, но поезда, симметрично расположенные на ней, воспаленно бегут в темноте цепочками, окликая по имени каждый цветок, обрекая бессоннице желчных станционных старух, безногих и ослепленных войной вагонных гармонистов, сизых путевых обходчиков в оранжевых безрукавках, умных профессоров и безумных поэтов, дачных изгоев и неудачников – удильщиков ранней и поздней рыбы, путающихся в пружинистых сплетениях прозрачной лесы, а также пожилых бакенщиков островитян, чьи лица, качающиеся над медно гудящими черными водами фарватера, попеременно бледны или алы, и наконец служащих лодочных пристаней, кому мерещится звон отвязанной лодочной цепи, плеск весел, шорох паруса, и они, набросив на плечи гоголевские шинели без пуговиц, выходят из сторожек и шагают по береговым фарфоровым пескам, по дюнам, по травянистым откосам; тихие слабые тени служащих ложатся на камыши, на вереск, а самодельные трубки их светятся подобно кленовым гнилушкам, приманивая удивленных ночных бабочек; но ветка спит, сомкнув лепестки цветов, и поезда, спотыкаясь на стыках, ни за что не разбудят ее и не стряхнут ни капли росы – спи спи пропахшая креозотом ветка утром проснись и цвети потом отцветай сыпь лепестками в глаза семафорам и пританцовывая в такт своему деревянному сердцу смейся на станциях продавайся проезжим и отъезжающим плачь и кричи обнажаясь в зеркальных купе как твое имя меня называют Веткой я Ветка акации я Ветка железной дороги я Вета беременная от ласковой птицы по имени Найтингейл я беременна будущим летом и крушением товарняка вот берите меня берите я все равно отцветаю это совсем недорого я на станции стою не больше рубля я продаюсь по билетам а хотите езжайте так бесплатно ревизора не будет он болен погодите я сама расстегну видите я вся белоснежна ну осыпьте меня совсем осыпьте же поцелуями никто не заметит лепестки на белом не видны а мне уж все надоело иногда я кажусь себе просто старухой которая всю жизнь идет по раскаленному паровозному шлаку по насыпи она вся старая страшная я не хочу быть старухой милый нет не хочу я знаю я скоро умру на рельсах я я мне больно мне будет больно отпустите когда умру отпустите эти колеса в мазуте ваши ладони в чем ваши ладони разве это перчатки я сказала неправду я Вета чистая белая ветка цвету не имеете права я обитаю в садах не кричите я не кричу это кричит встречный тра та та в чем дело тра та та что тра кто там та где там там там.

Саша Соколов, Школа для дураков

( ... )

  Она сидела за столом, уложив голову на бок и обхватив шею ладонью. Он беспокойно ходил вокруг, то и дело садясь напротив, снова вставая, засовывая руки в карманы брюк.

  – Понимаешь, мне нельзя влюбляться. То есть вообще, ни в коем случае. Тем более в тебя, это пропащее дело.

  Она молчала, не отводя взгляда от чайной ложки, покачивающейся в её пальцах. Чувствовалось, что она была раздражена, тот самый редкий случай - увидеть её в таком состоянии. Но в глазах, они всё ещё были скрыты за рукой, как знать, что в них сейчас происходило.

( ... )

  Меня занимает порой такой вопрос. Хотя, это и вопросом как-то неудобно называть, сплошное недоумение. Вот с чего бы это вдруг, по какой нелепой случайности, я, ну, тот я, который никак не связан с этими руками, ногами, туловищем, и всем тем, что они вытворяют, почему я попал именно сюда? Причем, спрашивается это всегда внезапно. Идешь себе, думаешь что-то, и раз. А подготовиться с ответом не успел. Я не жалуюсь вовсе. Просто озадачивает такое расслоение. Вы-то видите и слышите то, что там гены слепили.
  "Я, какой-то дремучий вопрос, похоже, задаю". Или утешьте меня, что ли, про гармонию и высший смысл.

  Восторженно чертыхаться.

  Подумать только, какая фраза! Это вам не простое обывательское чертыханье, когда впопыхах или по неосмотрительности спотыкаешься и недовольно, практически про себя, ворчишь. Ну, руки, ноги целы, но всё же неприятно. Здесь другое.
  Это, скажем, когда ты возвращаешься домой с работы или ещё откуда. Вроде бы, не устал особо, но позади волочится противное чувство неудовлетворенности собой, обстоятельствами, да и сложившимся сюжетом в целом. Достаешь ключ, привычно ковыряешься наощупь в замке. И, открывая дверь, не ожидаешь увидеть за ней ничего, кроме мягкого дивана и, давным-давно непроветренного живой компанией, холостяцкого одиночества. Скупого такого, порой заставляющего взвыть про себя, но всё-таки постоянного и надежного одиночества, ну как тот же приятель - ничуть не хуже. А, вместо всего этого, за дверью творится что-то совершенно непривычное. Горит свет, ненавязчиво, идеально по картине играет музыка. Кругом соблазнительные ароматы вина, пряностей, еды, в конце концов, да такой, которую по дурной скупости до себя, а то и просто лени, никогда бы себе не купил, тем более приготовил. Но это не главное. Главное - люди. Ходят по твоим угодьям, смеются, выпивают, закусывают, что-то обсуждают. Кто-то сидит у камина, который, так же как и с едой, ты бросил разжигать на второй месяц после того, как поселился в этом прекрасном месте. Кто-то подливает себе коньяк, собираясь с вдохновением прочитать свои свежие стихи. Кто-то с природным изяществом развлекает дам, кокетливо переглядывающихся после очередной вспышки смеха. В общем, царит превосходная светская идиллия, достойная самого лучшего клуба по интересам, который ты только мог себе представить и одно время даже порывался открыть где-нибудь в центре города. А тут - раз - всё без твоих надежд и усилий, куда уж, все они давно оставлены за своей бесполезностью. А ведь собрать такую мозаику потребовались бы как минимум недюжий талант, божья благодать, да и усилия с надеждой тоже где-нибудь пригодились бы. В конце концов, собралась не то чтобы элита и, наверное, даже не богема, но все те, кого ты так глубоко уважал и ценил, но со своими идиотскими предложениями, считая кого-то слишком важным, занятым, умным или красивым, даже не думал соваться, навязываться только. Но все здесь и даже по-особенному просияли, обернувшись к дверям, - сразу видно - ждали и, ни капли не лукавя, рады, что наконец-таки пришел. А ты стоишь на пороге, давно позабыв свои досады и разочарования и, опешив, недоверчиво, словно пытаясь понять, в какой такой сон тебя занесло прямиком из подъезда, судорожно перебираешь варианты и, не успев улыбнуться, произносишь с восторгом заветное "Черт возьми!" И всё это меньше секунды. А теперь улыбаешься.

  Мне нравится это, проснуться днем, в очередной раз недоумевая солнцу, и решиться на небольшую прогулку в тихом одиночестве, которая, никогда не знаешь, может затянуться до самого вечера. Собираясь, случайно находит музыка, которую, вроде бы, и слушал, но сейчас неожиданно ей удивился. Знакомая мелодия, с шипящих и потрескивающих, словно камин, пластинок. Это задает настроение.

( Ты помнишь, как город купался в свете... )